logo
 
?

как играть в домино детское правила

Upd (Aug 09): добавлены оставшиеся стихи из "Последнего времени". И поэтому, раз уж тогда Мы, помявшись, сменили квартиру И сказали дрожащее "Да" Невозможному этому миру, — Я считаю, что надо и впредь, Бесполезные слезы размазав, Выбирать и упрямо терпеть Без побегов, обид и отказов. Вид примерных сынков и дочек — Кто с косичкой, кто на пробор. Вон Петров какой загорелый — На Канары летал, пострел. А заснешь — и тебе приснится, Осязаема и близка, Менделеевская таблица Камня, грунта, воды, песка. Как в студенческом пересказе, Где сюжет неприлично гол, Ты обрываешь ветки и связи И оставляешь ствол. Ты мог его закалить в аду, И это бы стал алмаз — Ледяная нежить, Прямизна и стать… И когда после всех мучений Я забыл слова на родном — Ты, как всякий истинный гений, Пишешь сам, о себе одном. Так стою, невозможное соединя, И во мне несовместное слито, Потому что с рожденья пугали меня Неприязненным словом "элита", Потому что я с детства боялся всего, Потому что мне сил не хватало, Потому что на том берегу большинство, А на этом достаточно мало… Парень в рыжем полушубке, лет примерно двадцати, обнимает девку в юбке типа "Господи, прости! Ненавижу приоткрытость этих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти брови, этот чуб, ненавижу эту руку на податливом плече, эту скуку, эту суку! Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет. Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул в траве густой.

Upd (Apr 07): добавлены стихи из последнего "Нового Мира" ("На стыке умиления и злости"). На доске — учительский почерк: Сочиненье "Как я провел Лето". Оглянусь — и передо мной Океан зеленого цвета, Хрусткий, лиственный, травяной, Дух крапивы, чертополоха, Город, душный от тополей… Вон Чернов какой обгорелый — Не иначе, в танке горел. Он дико смотрится в роще, На сквозняке, в сосняке, Зато его проще Держать в руке. Ломая, переворачивая, Затачивая, чиня, Стачивая, растрачивая И грея в руке меня. И не то чтобы там, на одном берегу, Были так уж совсем бездуховны, И не то чтобы тут, на другом берегу, Были так уж совсем безгреховны, — Но когда на одном утопают в снегу, На другом наслаждаются летом, И совсем непонятно на том берегу То, что проще простого на этом. Она глядит куда-то Поверх густой травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Курю в заплеванном сортире с каким-то тихим мужиком, в дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки — и вижу по его усмешке, что я уже почти, почти, почти, как он!

Сообщения об опечатках и прочих глюках, (непроставленных) датах написания стихотворений, а также о стихотворениях, в собрание не попавших, принимаются с благодарностью. Я не знаю, что сам показал бы, Пробегаясь по нынешним дням С чувством нежности и отвращенья, Представляя безликим теням Предстоящее им воплощенье. А чего я видал такого И о чем теперь расскажу — Кроме Крыма, да Чепелева, Да соседки по этажу? Были усики и соцветья, Корни, стебли, вода, трава, Горечь хмеля и медуницы, Костяника, лесной орех, Свадьбы, похороны, больницы — Все как водится, как у всех. И вот — когда я покину Все, из чего расту, Ты выдолбишь сердцевину И впустишь пустоту, Чтоб душа моя не мешала Разбирать письмена твои, — Это что касается жала Мудрой змеи. Я дыра, я пустое место, щель, зиянье, дупло, труха, Тили-тили-тесто, невеста в ожидании жениха, След, который в песке оттиснут, знак, впечатанный в известняк, Тот же выжженный ствол (фрейдистов просят не возбуждаться так). Первый берег всегда от второго вдали, И увы, это факт непреложный. В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю по привычке лица едущих со мной. Пока я сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье на крыльце, И долгие разлуки, И вечная — в конце. Мне снится не разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть, она. Еще немного — и я уже достоин глаз того, невидимого Бога, не различающего нас. Как душа дышала, как пела, бедная, когда мне секретарша разрешала отсрочку Страшного суда! Держа в руке военный свой билет, В котором беспристрастный медработник Мне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся на ДК «Высотник»: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш класс сюда водили на субботник. Для многих рост его уже привычен, Но необычен богатырский вес, И даже тем, что близко с ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают восхищенный интерес. " Там, приложив платочек к подбородку И так отставив ножку, чтоб слегка Видна была обтянутая ляжка, Девица, завитая под барашка, Мечтательно глядит на облака.

jedal at list dot ru Ясно помню большой кинозал, Где собрали нас, бледных и вялых, — О, как часто я после бывал По работе в таких кинозалах! И спросить бы, в порядке бреда, Так ли я его проводил, Не учителя, так соседа — Да сижу, как всегда, один. Что до угля, тем паче Пылающего огнем, — Это не входит в твои задачи. Я дыра, пустота, прореха, обретающая черты // этих 2 строк Лишь при звуке чужого эха, по словам другой пустоты. Я дыра, пустота, пространство, безграничья соблазн и блуд, Потому что мои пристрастья ограничены списком блюд, Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет к углам, Притяженье бездны и дома вечно рвет меня пополам, Обе правды во мне валетом, я не зол и не милосерд, Я всеядный, амбивалентный полый черт без примет и черт, Обезличенный до предела, не вершащий видимых дел, Ощущающий свое тело лишь в присутствии прочих тел, Ямка, выбитая в твердыне, шарик воздуха в толще льда, Находящий повод к гордыне в том, что стоит только стыда. Первый берег корят за отрыв от земли — Той, заречной, противоположной. Пока ее геенной Пугает душный зной — Мне снится сон военный, Игрушечный, сквозной. И этот малахитный Ковер под головой — С уходом в цвет защитный, Военно-полевой. Когда майор военкоматский — с угрюмым лбом и жестким ртом — уже у края бездны адской мне говорил: придешь потом! На сборном пункте не случится чуда — Три дня нас будут там мариновать, А после расфасуют в карантины. Когда опять Нас выпустят отсюда, миг единый Я буду колебаться… Троллейбус, грязноват и грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, куда глаза глядят И провода велят… Тихо, как во сне, ДК «Высотник» проплывает в окнах. У рядового Таракуцы Пети Не так уж много радостей на свете: В их спектре, небогатом и простом, — Солдатский юмор, грубый и здоровый, Добавка, перепавшая в столовой, Или письмо, — но о письме потом. По службе он далек от совершенства, Но в том находит высшее блаженство, Чтоб делать замечанья всем подряд, И к этому уже трудней привыкнуть, — Но замолкает, ежели прикрикнуть, И это означает: трусоват. Всегда не наедаясь за обедом, Он доедает прямо из котла. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают с почтой, Любые разъясненья ни к чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: у Пети нынче праздник, Пришло письмо от девушки ему. Все получилось точно, как в журнале, И Петя хочет, чтобы все узнали, Какие в нас-де дамы влюблены.

И ведущий с лицом, как пятно, Говорил — как в застойные годы Представлял бы в музее кино "Амаркорд" или "Призрак свободы". (В дыму Шли солдаты по белому полю, После били куранты…) "Кому Не понравится — я не неволю". Все, что было, забыл у входа, Ничего не припас в горсти… // в "Последнем времени" нет Все устроенные иначе протыкают меня рукой. Я дыра, я пространство между тьмой и светом, ночью и днем, Заполняющее одежду — предоставленный мне объем. Я дыра, пролом в бастионе, дырка в бублике, дверь в стене Иль глазок в двери (не с того ли столько публики внемлет мне? И когда меня вовсе уверили в том, — А теперь понимаю, что лгали, — Я шагнул через реку убогим мостом И застыл над ее берегами, И все дальше и дальше мои берега, И стоять мне недолго, пожалуй, И во мне непредвиденно видят врага Те, что пели со мной Окуджаву… Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. Мой век учтен, прошит, прострочен, мой ужас сбылся наяву, конец из милости отсрочен — в отсрочке, в паузе живу. Видит Бог, Земную жизнь пройдя до середины — И то я вспомню это: шаг, рывок — И я, глядишь, в троллейбусе, который Идет до дома… Теперь я снова — Шесть лет, помилуй Господи, прошло! И мне не тяжело Нести домой пакет томатов мокрых (Стоял с утра, досталось полкило). Он следует начальственным заветам, Но несколько лениво… Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, что Петя Таракуца Всех обогнал и с этой стороны!

Помню смутную душу свою, Что, вселяясь в орущего кроху, В метерлинковском детском раю По себе выбирала эпоху, И уверенность в бурной судьбе, И еще пятерых или боле, Этот век приглядевших себе По охоте, что пуще неволи. Примечаю, справиться силясь С тайной ревностью дохляка: Изменились, поизносились, Хоть и вытянулись слегка. Значит, дальше — сплошная глина, Вместо целого — град дробей, Безысходная дисциплина — Все безличнее, все грубей. Теперь я понял, что ты делаешь: Ты делаешь карандаш. Я считаю, что нет никаких берегов, А один островок в океане. Над кустарником и да- же над полоскою лесной — дух безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… В этих ветках оголенных и на улицах пустых — горечь ветров раскаленных и степей не- обжитых. Носит пачку с маркой "Прима" и газетные листы, и бумажку от конфеты, выцветшую от дождей, и счастливые портреты звезд, героев и вождей, и пластмассовые вилки, и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний в пыли. — Я расплююсь со своим гаремом, А ты разругаешься со своим, И я побегу к тебе на экватор, А ты ко мне — на Северный полюс, И раз мы стартуем одновременно И с равной скоростью побежим, То, исходя из законов движенья И не сворачивая с дороги, Мы встретимся ровно посередине… Среди пустого луга, В медовой дымке дня Лежит моя подруга, Свернувшись близ меня.

Сплошь букеты на каждой парте — Где набрали столько цветов? На другом берегу зашибают деньгу И бахвалятся друг перед другом, И поют, и кричат… Я стою, упираясь руками в бока, В берега упираясь ногами, Я стою. Я как мост меж двумя берегами врагов И не знаю труда окаянней. Ветер носит клочья дыма, бьется в окна, гнет кусты. …И если даже, — я допускаю, — Отправить меня на Северный полюс, И не одного, а с целым гаремом, И не во времянку, а во дворец; И если даже — вполне возможно — Отправить тебя на самый экватор, Но в окружении принцев крови, Неотразимых, как сто чертей; И если даже — ну, предложим — Я буду в гареме пить ркацители, А ты в окружении принцев крови Шампанским брызгать на ананас; И если даже — я допускаю, И если даже — вполне возможно, И если даже — ну, предположим, — Осуществится этот расклад, То все равно в какой-то прекрасный Момент — о, как он будет прекрасен!

Так и вижу подобье класса, Форму несколько не по мне, Холодок рассветного часа, Облетающий клен в окне, Потому что сентябрь на старте (Что поделаешь, я готов). Не шляйся по Москве, не бей бутылок, Сумей зажать отчаянье в горсти И не бросай проклятий ей в затылок: Все таковы они! На одном берегу сочиняют стихи, По заоблачным высям витают, На другом берегу совершают грехи И почти ничего не читают.

Потому что мы молвили "да" Всем грядущим обидам и ранам, Покидая уже навсегда Темный зал с мельтешащим экраном, Где фигуры без лиц и имен — Полутени, получеловеки — Ждут каких-нибудь лучших времен И, боюсь, не дождутся вовеки. Их дело — глотку драть в семейных ссорах, А наш удел — закусывать рукав И выжидать, когда нам будет сорок. Найди довольно сил Не закоснеть в отчаянье и злобе, Простить ее, как я ее простил, И двинуть дальше, захромав на обе, Уйти из дома в каплющую тьму В уже ненужной новенькой "аляске" И написать послание тому, Кто дрыгает ножонками в коляске. На другом берегу подзатыльник дают И охотно ругаются матом.

Что нам толку себя упрекать, Между "да" или "нет" зависая? Юность пробует парить И от этого чумеет, Любит много говорить, Потому что не умеет. Побеждая тяжесть век, Приопущенных устало, Зрелость смотрит снизу вверх, Словно из полуподвала, — И вмещает свой итог, Взгляд прицельный, микроскопный, — В беглый штрих, короткий вздох И в хорей четырехстопный. Юнна Мориц На одном берегу Окуджаву поют И любуются вешним закатом.

), Я просвет, что в тучах оставил ураган, разгоняя мрак, Я — кружок, который протаял мальчик, жмущий к стеклу пятак, Я дыра, пустота, ненужность, образ бренности и тщеты, Но попавши в мою окружность, вещь меняет свои черты. Одного я и вовсе понять не могу И со страху в лице изменяюсь, — Что с презрением глядят на другом берегу, Как шатаюсь я, как наклоняюсь, Как руками машу, и сгибаюсь в дугу, И держусь на последнем пределе… Ангел, девочка, Психея, Легкость, радость бытия, — Сердце стонет, холодея: Как я буду без тебя? Но в первый миг, когда, бывало, отпустят на день или два — как все цвело и оживало и как кружилась голова, когда, благодаря за милость, взмывая к небу по прямой, душа смеялась, и молилась, и ликовала, Боже мой. Замполит — Иль как его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Майор следит, не спрятано ли между Солдатских ягодиц и пальцев ног Чего-нибудь запретного. Вышел срок Прощаниям с родными: нас отсюда Везут на сборный пункт. И он вовсю показывает фото, И с ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: "Надо ж! " — И Петя нежно повторяет: "Су-у-ука" Как минимум, пятнадцать раз подряд.

Не имеющий ясной цели, называющий всех на вы, Остающийся на постели оттиск тела и головы, Я — дыра, пустота, никем не установленное лицо, Надпись, выдолбленная в камне, на Господнем пальце кольцо. А когда я стоял на своем берегу, Так почти с уваженьем глядели! Как-то без твоей подсветки Мне глядеть на этот свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Холодок передрассветный, Пес ничей, киоск газетный, Лед, деревья, провода, Мир бестрепетный, предметный, Неподвижный, безответный, — Как я буду в нем тогда? «Я увожу к погибшим поколеньям.» «Ад», 2 Земную жизнь безропотно влача, Я был обучен тщательно и строго, Но память расторопнее врача И, смею думать, милосердней Бога: Стирает то, что чересчур болит. Наш призыв Стоит напротив молодца с плаката У стенки, перепуган и стыдлив. …Усталые, замотанные люди Сидят и смотрят фильм о Робин Гуде. Играет ветер занавесью куцей, И я сижу в соседстве с Таракуцей И думаю о том, что он мой брат.